Неточные совпадения
И, наконец, когда уже
гость стал
подниматься в четвертый этаж, тут только он весь вдруг встрепенулся и успел-таки быстро и ловко проскользнуть назад из сеней в квартиру и притворить за собой дверь. Затем схватил запор и тихо, неслышно, насадил его на петлю. Инстинкт помогал. Кончив все, он притаился не дыша, прямо сейчас у двери. Незваный
гость был уже тоже у дверей. Они стояли теперь друг против друга, как давеча он со старухой, когда дверь разделяла их, а он прислушивался.
«Уж не несчастье ли какое у нас дома?» — подумал Аркадий и, торопливо взбежав по лестнице, разом отворил дверь. Вид Базарова тотчас его успокоил, хотя более опытный глаз, вероятно, открыл бы в энергической по-прежнему, но осунувшейся фигуре нежданного
гостя признаки внутреннего волнения. С пыльною шинелью на плечах, с картузом на голове, сидел он на оконнице; он не
поднялся и тогда, когда Аркадий бросился с шумными восклицаниями к нему на шею.
Он и себя не выдавал за дворянина, не прикидывался помещиком, никогда, как говорится, «не забывался», не по первому приглашению садился и при входе нового
гостя непременно
поднимался с места, но с таким достоинством, с такой величавой приветливостью, что
гость невольно ему кланялся пониже.
Опомнившись, учитель увидел привязанного медведя, зверь начал фыркать, издали обнюхивая своего
гостя, и вдруг,
поднявшись на задние лапы, пошел на него…
На другой день, с раннего утра, весь дом
поднялся на ноги — провожать
гостя.
Подъезжает в день бала к подъезду генерал-губернаторского дворца какой-нибудь Ванька Кулаков в белых штанах и расшитом «благотворительном» мундире «штатского генерала», входит в вестибюль, сбрасывает на руки швейцару соболью шубу и, отсалютовав с вельможной важностью треуголкой дежурящему в вестибюле участковому приставу,
поднимается по лестнице в толпе дам и почетных
гостей.
Конечно, в голове Хины сразу блеснула мысль, что, вероятно, случилось что-нибудь неладное. Она величественно вошла в гостиную и в вопросительной позе остановилась перед
гостем, который торопливо
поднялся к ней навстречу.
Когда Привалов вошел в кабинет Бахарева, старик сидел в старинном глубоком кресле у своего письменного стола и хотел
подняться навстречу
гостю, но сейчас же бессильно опустился в свое кресло и проговорил взволнованным голосом...
Лебедев, чуть не доведший некоторых из слушателей до настоящего негодования (надо заметить, что бутылки всё время не переставали откупориваться), неожиданным заключением своей речи насчет закусочки примирил с собой тотчас же всех противников. Сам он называл такое заключение «ловким, адвокатским оборотом дела». Веселый смех
поднялся опять,
гости оживились; все встали из-за стола, чтобы расправить члены и пройтись по террасе. Только Келлер остался недоволен речью Лебедева и был в чрезвычайном волнении.
И
гость и хозяин молчали Луковников
поднялся, прошелся по комнате, разгладил седую бороду и проговорил как-то в упор...
— Однако я у тебя закалякался, — объявил
гость,
поднимаясь. — Мне и спать пора… Я ведь, как воробей,
поднимаюсь вместе с зарей.
— Ужо в город приеду к тебе в
гости! — крикнул ему вслед Михей Зотыч, напрасно порываясь
подняться. — Там-то не уйдешь от меня… Найдем и на тебя управу!
Старики расцеловались тут же на улице, и дальше все пошло уже честь честью.
Гость был проведен в комнату Харитона Артемьича, стряпка Аграфена бросилась ставить самовар,
поднялась радостная суета, как при покойной Анфусе Гавриловне.
Галактион
поднялся бледный, страшный, что-то хотел ответить, но только махнул рукой и, не простившись, пошел к двери. Устенька стояла посреди комнаты. Она задыхалась от волнения и боялась расплакаться. В этот момент в гостиную вошел Тарас Семеныч. Он посмотрел на сконфуженного
гостя и на дочь и не знал, что подумать.
— Ну,
гость дорогой, не пора ль и на покой? —
поднимаясь с места, молвила Манефа. — Выкушай посошок… Милости прошу… А там в задней келье ужинать тебе подадут.
Отстегнул приехавший
гость фартук,
поднялся с груды подушек в ситцевых чехлах и тихонько вылез из кибитки.
Обозный офицер, как будто пойманный на воровстве, весь покоробился, увидав
гостя, и, собирая деньги, не
поднимаясь, поклонился.
Кроме того, иногда самым неожиданным образом заходили такие жаркие и такие бесконечные споры, что Петр Лукич прекращал их,
поднимаясь со свечою в руке и провозглашая: «любезные мои
гости! жалея ваше бесценное для вас здоровье, никак не смею вас более удерживать», — и все расходились.
Павел Кириллович вскоре ушел, как он выражался, «на боковую».
Поднялись и
гости.
Гости потом еще весьма недолгое время просидели у Живиных; сначала Мари взглянула на Вихрова, тот понял ее — и они сейчас же
поднялись. При прощании, когда Живин говорил Вихрову, что он на днях же будет в Воздвиженском, Юлия молчала как рыба.
Дорога из Мурмосского завода проходила широкою улицей по всему Туляцкому концу, спускалась на поемный луг, где разлилась бойкая горная речонка Култым, и круто
поднималась в гору прямо к господскому дому, который лицом выдвинулся к фабрике. Всю эту дорогу отлично было видно только из сарайной, где в критических случаях и устраивался сторожевой пункт. Караулили
гостей или казачок Тишка, или Катря.
Появление Груздева в сарайной разбудило первым исправника, который крепко обругал раннего
гостя, перевернулся на другой бок, попытался было заснуть, но сон был «переломлен», и ничего не оставалось, как
подняться и еще раз обругать долгоспинника.
Оставив с Нюрочкой горничную Катрю, Петр Елисеич вернулся к
гостям. Радостный день был для него испорчен этим эпизодом: в душе
поднялись старые воспоминания. Иван Семеныч старался не смотреть на него.
Слышно было, как переминалась с ноги на ногу застоявшаяся у крыльца лошадь да как в кухне
поднималась бабья трескотня: у Домнушки сидела в
гостях шинкарка Рачителиха, красивая и хитрая баба, потом испитая старуха, надрывавшаяся от кашля, — мать Катри, заводская дурочка Парасковея-Пятница и еще какие-то звонкоголосые заводские бабенки.
Первый момент свидания вышел довольно натянутым, как Голиковский ни старался занять
гостя. Лука Назарыч как-то все ежился, точно ему было холодно, и только кряхтел, хмуря седые брови. Наконец, он
поднялся, застегнул сюртук на все пуговицы и проговорил...
— Пойдем теперь за стол, так
гость будешь, — говорила старуха,
поднимаясь с лавки. — Таисьюшка, уж ты похлопочи, а наша-то Дарья не сумеет ничего сделать. Простая баба, не с кого и взыскивать…
— Законы статистики везде одинаковы, — продолжал Николай Петрович солидно. — Утром, например,
гостей бывает меньше, потому что публика еще исправна; но чем больше солнце
поднимается к зениту, тем наплыв делается сильнее. И, наконец, ночью, по выходе из театров — это почти целая оргия!
— Чем обязан вашему посещению, господа? — спрашивал Лаптев,
поднимаясь навстречу
гостям.
Но вот
поднялся с места советник губернского правления, г. Богоявисенский, обвел все общество маслено-заискивающими взорами, как бы прося себе снисходительного внимания, и наконец остановил эти взоры на блистательном
госте, с какою-то сладостно-восторженною почтительностью.
Гостей провели по корвету, затем, когда все
поднялись наверх, пробили артиллерийскую тревогу, чтобы показать, как военное судно быстро приготовляется к бою, и потом повели в капитанскую каюту, где был накрыт стол, на котором стояло множество бутылок, видимо обрадовавших племянника, дядю и руководителя внешней и внутренней политикой Гавайского королевства.
И с этим Препотенский
поднялся с своего места и торопливо вышел.
Гостю и в голову не приходило, какие смелые мысли родились и зрели в эту минуту в отчаянной голове Варнавы; а благосклонный читатель узнает об этом из следующей главы.
Квартира его занимала целый флигелек с подъездом на переулок, выкрашенный в желтоватую краску. Окна
поднимались от тротуара на добрых два аршина. По лесенке заново выштукатуренных сеней шел красивый половик. Вторая дверь была обита светло-зеленым сукном с медными бляшками. Передняя так и блистала чистотой. Докладывать о
госте ходил мальчик в сером полуфрачке. В этих подробностях обстановки Иван Алексеевич узнавал франтоватость своего приятеля.
Граф стал прощаться и уехал. Вскоре
поднялись и остальные
гости.
После каждого блюда, заедаемого по обыкновению лавашами и чади [Чади — густая каша кусками вместо хлеба.] или солоноварным вкусным квели, деда
поднимался с места и с полной чашей в руке восхвалял того или другого
гостя. Вина как верующий магометанин он не пил, и каждый раз передавал свой кубок кому-либо из почетнейших
гостей.
— Ну, брат, мне некогда, — остановил он
гостя,
поднимаясь. — У нас сейчас смывка… Вот объездной с кружкой едет.
Часа два спустя молодой Суворов вернулся, о чем было доложено Василию Ивановичу, а последний сообщил это известие генералу Ганнибалу. Тот, верный своему обещанию,
поднялся наверх и застал мальчика снова лежащим на полу и углубленным в книгу и карты. Он не слыхал, как вошел нежданный
гость.
Княжеское семейство
поднялось и выехало «
погостить», как говорил старый князь, к Баратовым. Прогостили они вплоть до первых чисел августа.
— Наконец-то!.. — закричал Шабалин,
поднимаясь навстречу остановившемуся в дверях
гостю. — Ну, Гордей Евстратыч, признаюсь, выкинул ты отчаянную штуку… Вот от кого не ожидал-то! Господа, рекомендую: будущий наш золотопромышленник, Гордей Евстратыч Брагин.
— Вот видишь: вчера, когда бароны с кучерами высвободили своих лошадей из путов, в которые мы, с дядею Фрицем, их загнали; когда двуногие
гости баронессины ускакали на четвероногих,
поднялась в замке пыль столбом.
На другое утро она
поднялась, однако ж, прежде чем дедушка Кондратий выгнал свое стадо, и, несмотря на убеждения родственников, приглашавших ее
погостить еще денек в Сосновке, суетливо поплелась домой.
— С какою же целью?» Справившись у повстречавшегося слуги и узнав, что Марья Александровна была в деревне и привезла с собою Афанасия Матвеича, в белом галстухе, и что князь уже проснулся, но еще не выходил вниз к
гостям, Павел Александрович, не говоря ни слова,
поднялся наверх к дядюшке.
На Фурштадтской улице, почти в самом ее начале, по правой руке, по направлению к Воскресенскому проспекту, останавливалось множество карет у шикарного подъезда роскошного дома, и многочисленные
гости, мужчины, дамы, закутанные в дорогие шубы и ротонды,
поднявшись по лестнице до бельэтажа, входили в открытые настежь двери.
Подъемный мост спускался лишь при звуке трубы подъезжавших путников и снова
поднимался, скрипя своими ржавыми цепями, впустив в ворота ожидаемого или нежданного
гостя.
Из экипажей выходили
гости и,
поднявшись на несколько ступеней крыльца, отряхивались в сенях от снега и входили в приемную светлицу, истово крестясь в передний угол и кланяясь хозяину и
гостям.
Наступает молчание. Я
поднимаюсь и жду, когда уйдет
гость, а он стоит, смотрит на окно, теребит свою бородку и думает. Становится скучно.
— Так и прикажешь передать учителю? — после некоторого молчания спросил
гость,
поднимаясь со скамьи. — Мне пора и ко дворам, и то опозднился.
Из экипажей выходили
гости и,
поднявшись на несколько ступеней крыльца, отряхивались в сенях от снега и входили в приемную светлицу, истово крестясь на передний угол и кланяясь хозяину и
гостям.
Подъемный мост спускался лишь при звуке трубы подъезжавших путников и снова
поднимался, скрипя своими ржавыми цепями, впустив в ворота жданного или нежданного
гостя.
Вскоре после чая граф уехал, а вслед за ним
поднялись и прочие
гости, глубоко обиженные невниманием Сапеги и предпочтением, которое оказал он Анне Павловне.
— Здорово, брат, — сказал хозяин, не
поднимаясь с дивана и протягивая свою огромную руку
гостю.